13.11.2019

Олька

История её появления на свет была совершенно особенной, как и вся последующая жизнь до момента водворения юбки на стройные бёдра. Дальше всё пошло как обычно: муж, дети, нелады со свекровью, в общем, всё как у всех. Но вот её жизнь до замужества, т.е. в девушках, отличалась завидным своеобразием. Да и её саму, раз увидев, забыть было невозможно.

Она была центром и мотором всех событий во дворе, а, главное, поразительно красива, хотя в мальчишеских спортивных штанах и «олимпийках» заметить это было довольно трудно. Да и кому замечать? Ведь родилась Олька у слепой Тани, которая, будучи матерью-одиночкой тридцати восьми лет, с двухлетним сыном на руках, всё же захотела родить себе ещё и дочку. Таня была польских кровей, неизвестно как попавшая в наш маленький город, а поэтому отличавшаяся от всех вокруг и внешностью – тонкая кость, невысокая, смуглая, хрупкая, и строптивым характером, правда уже ко времени излагаемых событий сломленная и потерянная. И сына то Таня «нагуляла» от слепого, но женатого мужчины, а дочь зачала ещё интереснее. Была у Тани слепая приятельница Шура, которая уже имела дочку от какого-то приходящего «модника», как у нас говорят. Вероятно, он тоже был слеп или очень плохо видел, т.к. Шура была хорошей и доброй женщиной, но очень уж страшненькой: толстая и белёсая, бесформенный нос «картошкой» и лицо, испорченное оспой. Не в пример ей, Таня в молодости видимо была красавицей, но хороша той красотой, которая не ценилась в этих слепецких домах, т.е. не была дородной, не имела крупной груди и крутых бёдер. Напротив, к сорока годам она сделалась костлявой, чернявой, заплетала свои редеющие волосики в два мышиных хвостика и завязывала их сзади на затылке. Да и глаза её, украшение любой женщины, были слепы. Но вот глядя на её подрастающих детей, можно было представить, как она когда-то была хороша! Не смотря на то, что двух своих детей родила от самых «ледящих» мужичонков, она смогла перебить их не породистость своей красотой, и дети получились у неё каждый красивым по-своему, а Олька особенно.


Так вот эта Шура, неизвестно как, но всё же поделилась с Таней своим «приходящим». То ли дружеский сговор на эту тему у них произошёл, то ли просто все вместе выпили, но обе они не скрывали происхождения Ольки, да и весь двор про это знал. А Таня с Шурой и не подумали раздружиться из-за такого пустяка. Более того, Шура стала для Ольки крёстной матерью, а та всю жизнь звала её «мама-лёля», нежно любила, ходила к ней в гости и её одну только и могла послушаться. Взрослеющая дочь Шуры, видимо, так же была в это посвящена, т.к. считала Ольку сестрой, да и жили-то они в соседних подъездах.


Когда дети доросли до школьного возраста, уже трудно было представить Таню желанным объектом для любовного соития. Она быстро стала старухой, сходив на работу, забиралась с ногами на вечно расправленную кровать, и «жила» там, раздавая детям поручения своим скрипучим голосом. Была она очень доброй, но не имела совершенно никакого интереса к жизни, читать газеты не могла, а телевизора у них и не было. Дети сами хозяйничали, как могли, и, естественно уюта, чистоты и порядка в доме не водилось, но в школу они ходили в приличном виде, только Олька, при первой же возможности игнорировала школьное платье, переодеваясь в мальчишечью одежду, которую часто донашивала за старшим братом.


Танины дети, зачатые от разных мужчин, оба внешне красивые, были совершенно разными по темпераменту, жизненным привычкам и, казалось даже, по воспитанию. Оба нежно любили мать, но Витя был спокойным, немного скрытным, послушным, а вот Олька – огонь и пламя – своевольная, свободная, как ветер, не признающая поучений и ограничений ни в чём, частенько получала от матери ремешка. Таня, вытянув вперёд руку с ремнём, гонялась за дочерью по всей квартире, та орала дурниной, верещала больше, чем получала на самом деле. «Опять Ольгу лупят», – говорили в подъезде. На этом воспитание обычно и заканчивалось.


Школа стала для Ольки большим испытанием, хотя первый класс прошёл почти безоблачно, т.к. вся дворовая компания подходящего возраста была отправлена в маленькую школу, имеющую только четыре начальных класса, и попала к старенькой, мудрой учительнице, которая их всех любила и не была чрезмерно строгой. Утром все друзья, выпихнутые родителями почти в семь часов, собирались в квартире у Ольки и ждали её добрых полчаса. Таня, опаздывающая на смену, кое-как расталкивала дочь и выпроваживала их всех только в полвосьмого. Дойти до школы быстрым шагом, можно было за десять минут, но куда им было торопиться? Тем более что Олька, за этим её и ждали терпеливо каждое утро, неистощимо придумывала всё новые развлечения, сообразно времени года. Например, зимой, которая занимала большую часть школьного года, можно было делать «маски», вдавливая в снег свою мордочку, или «рыть норы», создавая в сугробах замысловатые ходы. Весной можно было скусывать сосульки застывшего сока с веток просыпающихся клёнов, топать сапогами по замёрзшим лужам, мерить их глубину, подумаешь, воды зачерпнёшь! Да и мало ли ещё, каких забав по пути в школу можно было изобрести бессменному лидеру Ольке! В школе эту компашку, которая обычно мокрая и грязная с опозданием на десять-пятнадцать минут вваливалась в класс, еле гася смех, почти никто и не ругал, что с них взять? Из этого первого класса запомнилось только то, что в сочинении Олька написала: «У нас во дворе собака Булка!», хотя звали эту псину Булька, чем очень насмешила всех своих друзей, а может и специально с озорничала. Что ей оценка!


Но летом школу решили закрыть, учительница ушла на пенсию, а всех друзей определили в восьмилетку, раскидав по разным классам. В чужом коллективе Ольке было трудно, её лидерство никто не хотел признавать, и она решилась на протест, воспользовавшись самым невинным поводом. Дело в том, что мать решила остричь её покороче, но ученица в парикмахерской всё ровняла и ровняла её густые волосы, пока не добилась желаемого эффекта, зарабатывая хорошую оценку от мастера. Эта длина не устроила Ольку, и она, надев на голову цигейковую шапку с резинкой узелком на макушке, ни за какие коврижки не захотела её снять ни в школе, ни дома. Сидела в этой дурацкой шапке все уроки, спала и ела в ней и это продолжалось около месяца. У учительницы не хватило ни терпения, ни мудрости, и перед Таней была поставлена проблема перевода дочери в школу для умственно отсталых детей, каковой Олька, конечно же, не была, и Таня знала это! Сошлись на том, что упрямую девицу определили в интернат с недельным пребыванием там, а на выходные дни она приезжала домой к матери и брату.


Как ни странно, в интернате Ольке понравилось. То ли учителя и воспитатели там имели специальную подготовку для общения с трудными детьми, то ли дети были настолько предоставлены сами себе, что Ольку это совершенно устраивало, но по выходным во дворе она взахлёб рассказывала истории из интернатской жизни, и все ей внимали со жгучей завистью, а некоторые даже всерьёз просили родителей отдать их в интернат тоже. Таким магнетическим влиянием обладала эта полудевочка-полумальчик! Она стала ещё более раскованной и независимой, приобрела манеру нагло спрашивать у любого, кто не нравился: «Чё смотришь? Рубль должна?», а Таня всё чаще привлекала к воспитанию дочери маму-лёлю.


Оставалось неизвестным, с кем дружила Олька в новой школе, но в нашем дворе она всегда общалась с мальчишками, а с нами девочками разговаривала только за тем, чтобы похвастать своими удивительными приключениями. Игры, в которые они играли, явно бы не одобрили родители, и мы внимали ей, ужасаясь и завидуя одновременно, а часто и просто краснея, но, не убегая, а дослушивая рассказ до конца. Одно из развлечений, например, состояло в том, что мальчишки раннего подросткового возраста гонялись друг за другом по всей квартире, включая и Ольку, стараясь сдёрнуть с кого-нибудь трусы. Олька уверяла, что уж её-то никто никогда в этой игре не смел затронуть, при этом она делилась своими наблюдениями по поводу физиологии дворовых мальчиков, вгоняя нас в краску и бравируя взрослостью и смелостью. Ужас состоял в том, что она и не думала шептать на ушко или искать укромное место для такого интимного разговора, как это принято у девочек. Нет, она горячо и громко повествовала обо всём, не щадя наших ушей. Авторитет Ольки при этом только вырастал. Зато всегда можно было попросить помощи и защиты, если кто-либо из мальчишек, у которых она была бессменным вожаком, начинал обзываться или просто цеплялся к нам. Олька всегда вставала на сторону девочек, и мы её любили за это и мысленно не исключали из своих девичьих рядов, хотя реально она никогда и не была в их составе.


Такой была наша Олька! Но в старших классах, когда она видимо всё-таки начала приобретать девичьи очертания, мы, занятые проблемами поступления в вузы, потеряли её из виду. А жаль, т.к. не смогли стать свидетелями интересных перемен в ней. Позже от её брата стало известно, что взрослеющие интернатские девчонки частенько хаживали на дискотеки к курсантам, на одной из которых Олька и познакомилась со своим будущим мужем, а он увёз её после распределения далеко в южные края. Стало быть, к этому времени произошла в ней какая-то метаморфоза, вылупилась из мальчишечьего кокона прекрасная хрупкая смуглая девушка с огромными зелёными глазами и копной тёмно-русых волос. Говорят, что приезжала она проведать мать с хорошенькой семилетней дочкой, сама при этом была – о, чудо! – не в брюках, а в юбке и с толстой косой за спиной. Такое бывает? Было!

 
Последние новости